Владимир Шумейко: Ельцин мечтал наладить экономику и остаться в веках

Владимира Шумейко можно смело назвать антикризисным управленцем периода ельцинской эпохи. Первый президент РФ считал, что ему можно доверить практически любое дело, и оно будет выполнено.

В 1990-е годы Шумейко сначала стал первым вице-премьером правительства и возглавил комиссию по выводу войск из Прибалтики, а затем поднялся на неимоверную для бывшего гендиректора завода высоту — был избран первым в истории новой России председателем Совета Федерации. Ельцин был уверен, что с задачей формирования верхней палаты парламента лучше всех справится именно Шумейко. Владимир Филиппович также отвечал за всенародное голосование по проекту новой российской конституции, а в 1996 году, накануне президентских выборов, создал общественное движение «Реформы — новый курс», которое внесло свой существенный вклад в победу Ельцина. При этом Шумейко оставался единственным из руководства страны, кто никогда не бывал у президента дома и ни разу не звонил ему в неурочное время. Он просто хорошо и добросовестно выполнял свою службу, как привык на своем заводе в Краснодаре.

В год 95-летия со дня рождения Бориса Ельцина «Кремлевский холм» побывал в гостях у одного из ближайших его соратников. О борьбе за власть и отношениях с сепаратистами и иностранными коллегами, о том, как строилась и укреплялась Россия после распада Советского Союза, о мифах, связанных с именем Ельцина, рассказал нам Владимир Шумейко.

Два генерала

— На V Съезде народных депутатов Руслан Хасбулатов был избран председателем Верховного Совета РСФСР хотя, как вспоминал экс-глава администрации президента Сергей Филатов, «они уже тогда почувствовали что-то неладное в отношениях к нему президента, который не захотел выступать в его поддержку». И все-таки когда и почему начали портиться их отношения, ставшие основной причиной противостояния законодательной и исполнительной властей, едва не приведшего к гражданской войне?

— Честно говоря, поначалу я ничего не заметил и обратил на это внимание лишь когда Борис Николаевич уже избирался в президенты, а в его окружении началось обсуждение, кто же будет вице-президентом. Сильно-сильно всем хотелось занять это место, образовался целый ряд претендентов. Руслан Имранович считал себя номером один.

Тогда, кстати, в воздухе витали и такие предположения, что в обозримом будущем не будет Верховного Совета и вообще никаких советов не будет больше. И конечно, всем надо было думать, что делать дальше. А тут такая прекрасная возможность: шеф старый и больной, и можно стать вторым лицом в стране. Но Ельцин Хасбулатову отказал.

Я позже у президента поинтересовался, почему он выбрал в вице-президенты Александра Руцкого, поскольку это решение тоже многим представлялось спорным. Борис Николаевич ответил мне абсолютно прямо: «Я смотрел за Николаем Рыжковым, за своим главным конкурентом. И было важно узнать, кого он возьмет себе в вице-президенты…» Рыжков выбрал генерала Бориса Всеволодовича Громова, последнего командующего 40-й армией — человека, руководившего выводом советских войск из Афганистана. Поэтому у Ельцина вице-президентом стал Александр Владимирович Руцкой, тоже генерал, генерал-майор авиации. Оба вице-президента — Герои Советского Союза, участвовавшие в выполнении интернационального долга в Афганистане. Руцкой был очень харизматичным, женщинам он нравился.

Руслан Имранович после этого невзлюбил Ельцина наглухо. Основной причиной их разногласий я считаю характер Хасбулатова. Он считал себя интеллектуально выше многих, поэтому, скорее всего, всерьез говорил о том, что именно он является лучшим экономистом и лучшим юристом в стране. Справедливости ради скажу, что Борис Николаевич по сравнению с ним экономику действительно не знал, и юриспруденцию тоже. Вот отсюда, возможно, это ощущение превосходства и взялось.

«Он не чеченец — он демократ!»

— Ваша позиция в российском парламенте предполагала постоянные рабочие контакты с Хасбулатовым. В своей книге воспоминаний «Невероятная любовь» вы пишете, что практически любой вопрос, любая инициатива, исходившие от Ельцина или его администрации, встречали сопротивление со стороны спикера парламента. Могли бы вы поделиться конкретным примером такой практики?

   — Как правило, это касалось законов, связанных с социальными вопросами. Когда президент что-то предлагал, Руслан Имранович сразу подвергал это сомнениям. Какие бы острые вопросы ни возникали: безработица, социалка, денег нет, ничего нет, на предприятиях оборонных масса проблем, — и Хасбулатов назло делал все для того, чтобы становилось только хуже. Чтобы показать всем, что президент никчемный, что совершенно не того избрали. Все это было очень противно и здорово осложняло работу. В правительстве и без того была непростая общая атмосфера, потому что поначалу шла борьба между Ельциным и Горбачевым, между старым и новым. Это было очевидно для людей, мало-мальски разбирающихся в истории и политике. Ведь всем было понятно, что советской власти не было никогда, вся власть принадлежала Политбюро ЦК КПСС во главе с генсеком.

— Но партия как была рулевым, так и осталось. Советы были при ней. И руководила всей страной партия…

— Когда партия развалилась, своим звериным чутьем Борис Николаевич понял, что дальше не будет дороги с той партией. Он изнутри все это увидел и демонстративно вышел из КПСС, сделав ставку на демократов, которых знать не знал. Тогда была та же движуха с демографическими задачами, как и сейчас. Ельцин сделал на это ставку, и на том выехал.

Съезд, на самом деле, был тогда неповторимым и единственным, такого больше никогда не будет, потому что выбирали всех по личным качествам, а не по спискам. Каждый должен был выйти к народу и обосновать, что его надо выбрать. Будь ты партийным лидером Иваном Полозковым или, например, слесарем, ты все равно должен был выйти к народу и рассказать, почему должны избрать именно тебя. Поэтому съезд был абсолютно свободным в этом плане, он был намного свободнее, чем любые другие организации, даже сегодня. И шла борьба, образно говоря, между Советским Союзом и Россией. Надо было спасать Россию…

Когда Ельцин на I Съезде народных депутатов РСФСР в 1990 году вышел на трибуну и представил цифры, я их запомнил навсегда: всем республикам, в зависимости от совокупного продукта, сколько они заработали, полагалось 50% на свои нужды, а 50% необходимо было направлять на нужды Союза. И только когда речь шла о России, 10% полагалось ей, и 90% — в общий котел. И все равно с 1989 по 1993 год произошло порядка 150 конфликтов на национальной почве. Хасбулатов, кстати, в своих кругах постоянно отмечал, что Ельцин хоть и вышел из партии, но остался партийцем, потому что воспитывался в ее традициях. Руслан Имранович откровенно противопоставлял себя Ельцину. А я в свое время Филатову говорил: «Ну, какой из него председатель Верховного Совета? Он же чеченец. Чеченцев я знаю по Краснодару, я с ними на танцах дрался». А Филатов в ответ безапелляционно заявлял: «Он не чеченец — он демократ!»

— С учетом вашей производственной деятельности вас распределили заместителем председателя в Комитет по вопросам экономической реформы и собственности. Важным документом, вышедшим из этого комитета, был «Закон о приватизации государственных и муниципальных предприятий в РФ», принятый в июле 1991 года (закон о приватизационных книжках). В Верховном Совете его приняли на ура и отправили президенту на подпись. Но Ельцин выбрал вариант ваучерной приватизации. Почему он сделал такой выбор?

— Да. В процессе развития закона о приватизации государственных муниципальных предприятий был расписан механизм распределения от приватизации каждому гражданину, который предполагал выдачу всем совершеннолетним гражданам сберкнижек. И все, что продали, делилось на всех. Процесс был долгий, но справедливый. Потому что Россия — страна, которая любит справедливость.

Но председатель Госкомимущества Анатолий Чубайс с соратниками добился приема у Ельцина и долго объяснял Борису Николаевичу, что если мы сейчас свяжемся с приватизационными счетами, которые распределяются на всех, процесс растянется на долгие годы, и что сейчас в стране денег нет даже на то, чтобы эти приватизационные книжки напечатать. Кроме того, в сберегательных кассах необходимо было организовать дополнительные места, на которых будут сидеть специально обученные сотрудники и только этим и заниматься. Чубайс предложил Ельцину альтернативу: «Мы точно так же продаем и делим, только деньги идут не на книжки, а выдается ваучер. И каждый человек может свой ваучер продать, купить, вложить и так далее. То есть пойдет движуха в экономике, и все пойдет быстрее».

Борис Николаевич согласился. Он был большевиком, как и Чубайс. Ельцин мечтал, чтобы при нем наладилась экономика, и чтобы он остался в веках. Ведь была разруха, в магазинах стоял березовый сок, пришел Ельцин — в магазинах появились товары. Борис Николаевич поэтому и сделал ставку на Гайдара и на чубайсовскую эту приватизацию. Но, как говорил Черномырдин, хотели как лучше, а получилось как всегда.

«Библиотека Шнеерсона»

— Вы упомянули Виктора Степановича. Примерно в тот же период начала работу российско-американская комиссия Гор — Черномырдин, организованная благодаря Ельцину и Биллу Клинтону.

— Мне как-то позвонил Виктор Степанович и сказал:

— Из США приезжает вице-президент Альберт Гор, прими его.

— Так это же твоя комиссия Гор — Черномырдин.

— Комиссия-то моя, а вопрос твой — культура.

И вот Гор приезжает и просит передать американским евреям всю уникальную коллекцию древнееврейских книг и рукописей, известную как «Библиотека Шнеерсона»*. Я говорю: «А это с какого перепуга?» А вице-президент — этнический еврей, он продолжает настаивать, что библиотека должна храниться в Америке. Я сказал, что займусь этим вопросом и позже дам ответ. Он не сдается, говорит: «Раз так, я приеду через полторы недели». Альберт ушел, а я пригласил к себе Швыдкого, заместителя министра культуры РФ, занимавшегося вопросами книгоиздательства.

Михаил Ефимович возмутился:

— Да вы что, Владимир Филиппович, это же наше еврейское достояние! Ни в коем случае!

— Но мы должны дать какой-то официальный ответ.

— А давайте сделаем так: ни вашим, ни нашим. В библиотеке выделим отдельную комнату, специальные шкафы, и там эти книги будут представлены в раскрытом виде за стеклом, и будет место, где можно помолиться.

Решение очень грамотное. Приезжает Гор, я его информирую, что мы решили этот вопрос, и объясняю, каким образом к библиотеке будет организован доступ. Альберт расстроился:

— Нет, меня это совершенно не устраивает.

— Почему?

— Мне надо, чтобы эти книжки были у наших американских евреев!

— Скажи, пожалуйста, а чем ваши американские евреи отличаются от наших русских евреев?

— Да тем, что наши мне деньги на выборы дают, а ваши — нет!

Я говорю: «Ну, и слава Богу!» Так книжки у нас и остались. Зачем же нам национальное достояние отдавать какому-то Гору? Сейчас основная часть коллекции размещена в отделе Российской государственной библиотеки (РГБ) в Еврейском музее и центре толерантности в Москве.

«Если конституцию не примут, можете на работу не выходить»

— Участник подготовки проекта конституции 1977 года Анатолий Лукьянов вспоминал, как однажды Брежнев проснулся на очередном заседании конституционной комиссии, когда обсуждали статью о том, что родители обязаны заботиться о детях, и сказал сакраментальную фразу: «А почему только родители о детях? Почему не дети о родителях? А то только все давай да давай». Больше его вклада в основной закон не было. А какое участие принимал Ельцин в определении параметров новой системы госвласти?

— Борис Николаевич полностью держал под контролем весь процесс. Он его организовал, он же придумал конституционные комиссии. Я, например, возглавлял группу товаропроизводителей и бизнесменов, кто-то занимался местной властью, другие — гражданским обществом. И когда мы собирались по вечерам, во главе стола всегда сидел Ельцин и каждый председатель группы отчитывался, что сделано за день, какие появились загвоздки и так далее. За Борисом Николаевичем всегда было последнее слово. Он всегда отдельно отмечал то, что считал нужным. Бывало, даже документ уже был одобрен и подписан им в печать, но он продолжал его периодически изучать.

Так случилось, например, когда президенту на подпись принесли проект конституции, который назавтра уходил в печать. В самый последний момент Ельцин внес в него судьбоносную правку. В статье, где описывалась работа нового парламента: 450 человек в Госдуме и по 2 человека от каждого региона в Совет Федерации — Борис Николаевич поставил запятую и расшифровал, что один должен быть от исполнительного органа власти, другой — от законодательного. И испортил, как поначалу кому-то казалось, весь принцип разделения властей. Потому что, когда человек приезжает в Совет Федерации (глава администрации, например), получается так, что он сам для себя закон пишет. С другой стороны, постепенно для всех стало очевидно, что это было правильное решение.

Поэтому все стали настолько ответственно и скрупулезно относиться к своим задачам, что буквально каждую букву обсасывали. Тогда многие верили, что вот завтра мы напишем хороший закон и заживем припеваючи. Но не бывает так! Я постоянно повторял коллегам фразу, что закон — это устоявшиеся нормы и правила, положенные на бумагу. Где, говорю, устоялось, покажите? Мы только придумываем все это. До сих пор у нас сколько еще законов не хватает… На тот момент в России было в 12 раз меньше законов, чем США, где в экономике расписано каждое движение, и до сих пор у нас все в общих чертах.

Борис Николаевич считал конституцию своим детищем. Помню, как однажды он очень сурово сказал мне: «Если конституцию не примут, можете больше на работу не выходить. Вы лично отвечаете!»

Простой советский человек

— В период руководства маршала авиации Шапошникова в советских вооруженных силах начался процесс захвата армейской техники, вооружений и военного имущества властями союзных и автономных республик СССР, стремившихся к независимости. В частности, в ноябре 1991 года о национализации имущества советской армии на территории самопровозглашенной Чеченской Республики Ичкерия объявил президент Джохар Дудаев. Начался внутренний террор против оппозиции и русского населения, изгнание российских войск и всех федеральных структур с территории Чечни. И несмотря на это, вы считаете операцию по «наведению конституционного порядка» в Чечне главной ошибкой президента?

— Это именно ошибка Ельцина. Мы знали, что Дудаев даже форму заказал новую, ждал, когда президент его позовет. Его надо было позвать в любом случае, что бы он там ни делал. Чеченцы ценят, когда старшие разговаривают с ними на равных. Дудаев на тот момент был единственным генералом в Чечне, причем генералом авиации — он сам летал, погоны не на паркете получил. И, на мой взгляд, встретился бы Борис Николаевич с ним тогда, все было бы по-другому. Его и Михаил Иванович Барсуков, директор Федеральной службы безопасности уговаривал: «Борис Николаевич, он уже и форму пошил, ждет…» Но нет, Ельцина уже убедили в другом, поэтому он сказал, что ничего не надо, мы их задавим. Задавили, как же! Так же, как американцы Иран задавили. Дудаева тогда еще можно было уговорить, потому что он был советским человеком. Его испортили демократы. Именно они его поставили на этот путь, когда Ельцин его не принял. А они его приголубили, и пошло-поехало.

— То есть, можно сказать, его использовали?

— Использовали, конечно. Пример Путина это иллюстрирует. Помните, как он приехал в Дагестан, рюмку налил, а выпьем потом, говорит, — когда победим. И начал работу в Чечне. В итоге и отец, и сын Кадыровы — его друзья.

— Ельцину психологически было тяжело встречаться с Дудаевым?

— Борис Николаевич не знал, как будет правильней. Мой голос о том, что эта встреча необходима, не был услышан… Тот же Филатов говорил Ельцину, что «будете вы со всяким сепаратистами встречаться — кто вы, и кто он». Это московский снобизм, есть у москвичей, к сожалению, такая черта. У меня у самого казачья кровь кипела, когда я слышал, что делали с русскими в Чечне. Тут же речь шла о другом — о двух руководителях, которые олицетворяли власть здесь и там. Они обязательно должны были встретиться. Ну, история не имеет сослагательного наклонения, мы же не знаем, как бы дальше все было. Потому что Ахмат Кадыров, который заменил Дудаева, был духовным лидером, и он тоже абсолютно советским человеком был. Из той же плеяды.

Я вспоминаю такой случай, по-моему, в честь 10-летия конституции. 2003 год. Мероприятие с участием президента России в Большом Кремлевском дворце. Наверху накрыты столы, тысяча человек сидит. Владимир Путин вышел к микрофону и открыл мероприятие, рассказал про конституцию. А я сидел за столиком с краю, в прямой видимости сцены и стола, за которым был Борис Николаевич Ельцин. Все зааплодировали, и Владимир Владимирович уже собирался вернуться к столику, а на сцену готовилась выйти оперная певица, как президента осенило и он снова взял микрофон и сказал: «Дорогие друзья, простите меня, в этом зале находится первый президент России, Борис Николаевич Ельцин. Именно благодаря ему в России появилась та конституция, 10-летие которой мы сегодня отмечаем. Поэтому я поднимаю тост за первого президента России, ее автора».

В этот момент мы с Ельциным встретились глазами, его лицо расплылось в улыбке, и он жестом пригласил меня к себе. Рядом сидел Владимир Николаевич Шевченко, глава службы протокола Ельцина. Он мне говорит: «Шеф зовет!» А я это и без него видел, вот только вставать было нельзя. По протоколу я не имел права встать и куда-то идти, пока действующий глава государства стоит. И все за моим столом с любопытством на меня уставились. Ахмат Кадыров, первый президент Чеченской Республики тоже повернулся и пристально глядит на меня. А я ему: «Что смотришь? Наливай!» Он с улыбкой налил и говорит: «Я теперь всем буду рассказывать, в какой момент тебе водки налил». Я парировал: «И я всем расскажу, кто мне водки налил!» Я встал и пошел к Ельцину.

Тишина наступила гробовая. Борис Николаевич встал мне навстречу, и получилось так, что Путин оказался между нами. Мы стояли втроем. Я сразу извинился: «Владимир Владимирович, я прошу прощения за то, что нарушил протокол. Но раз Борис Николаевич меня позвал, я просто не мог проигнорировать». А он мне: «Владимир Филиппович, какие протоколы? Давайте вот за конституцию втроем и выпьем!» Чокнулись, выпили, я вернулся на свое место. Когда закончилась официальная часть и все смогли свободно перемещаться по залу, ко мне выстроилась очередь, как в Мавзолее Ленина, из желающих поздороваться. Даже мэр Москвы Юрий Лужков, с которым мы несколько лет не разговаривали, подошел и поинтересовался: «Вова, как у тебя дела?» Я говорю, да нормально все. Все эти люди ментально были советскими нормальными людьми, с которыми можно было спокойно общаться, спорить и где-то, может, продавить что-то, и так далее. Это я снова к вопросу о том, что Ельцин действительно мог встретиться с Джохаром Дудаевым.

«Сушки» над мачтой эсминца

— Давняя история связывает вас с самым западным регионом страны. Калининград хорошо вам знаком, вы привыкли летать туда, работая председателем правкомиссии по выводу наших войск из Прибалтики. Калининградская область — регион, в котором вы избирались депутатом Совета Федерации. А сегодня вы входите в руководство Союза ветеранов ВМФ, основу которого составляют выходцы с Балтийского флота. Что вам вспоминается необычного из тех времен?

— В марте 1994 года в ходе рабочей поездки в Калининградскую область я вместе с главным инспектором Вооруженных сил РФ генералом армии Константином Ивановичем Кобцом вышел в море на эсминце «Настойчивый». И там к нам привязался норвежец, большой такой катер. Отвечая на мой вопрос, какое расстояние допустимо между кораблями в такой ситуации, разведчики ответили, что норвежцы подошли ближе. Ну, им сначала просемафорили, но они проигнорировали.

И я говорю командиру корабля: «Товарищ капитан второго ранга, смотрите, как интересно, у вас на корабле главный инспектор Вооруженных сил РФ и председатель Совета Федерации, и тут какой-то хрен не выполняет наших справедливых распоряжений. Он говорит: «Хотите, покажу, что мы иногда делаем? Вы это запомните на всю жизнь». Я говорю: «Конечно!» Он нам с Кобцом говорит: «Встаньте здесь и смотрите по этому борту, только не поворачивайтесь ни под каким видом — чтобы весь эффект оценить, надо смотреть только на норвежцев».

Тут нарастает гул, командир вызвал морскую авиацию в поддержку, летят две «сушки». И вот ты стоишь, а они летят прямо у тебя над головой, совсем низко, буквально над мачтой. Это невероятное ощущение, когда над тобой вот этот приближающийся рев… И раз — внезапно все обрывается и появляются четыре огромных дыры фиолетово-синих, из которых вырывается пламя, и тебя уже ужас обуревает. Оба самолета подлетают к норвежцу и внезапно уходят прямо перед ним вверх. Норвежца раскачало так, что он чуть не утонул. У него пооблетала краска, посыпалась всякая дрянь сверху. Видел бы ты, с какой скоростью они мчали от нас тогда! И когда я сейчас слышу заявления всякой мелочи, что мы сейчас Балтийское море заберем, что мы русские танкеры не пропустим, думаю: «Господи, чем вы это будете делать, и какими силами?»

«Разделяй и властвуй»

— В середине 90-х Ельцин испытывал бессилие и апатию. А начальник Службы безопасности президента Александр Коржаков делал все, чтобы его окружали «крепкие, жизнерадостные люди, от которых поднималось настроение». По словам Коржакова, «Олег Сосковец хорошо влиял на президента — остроумный, в меру добродушный, лояльный к врагам. После таких визитов Ельцин заражался оптимизмом». Действительно в какой-то момент президент видел Сосковца своим приемником?

— Вряд ли он его рассматривал как преемника. Я в этом не уверен. Одно время он рассматривал председателя правительства РФ Виктора Черномырдина. Помню, как Ельцин однажды куда-то улетал, мы его провожали из Внуково, как обычно, и всей гурьбой шли к самолету. В какой-то момент Борис Николаевич остановился посередине поля и жестом показал всем идти назад, а мне и Виктору Степановичу остаться. Потом повернулся ко мне и сказал: «Я улетаю на неделю, подумайте о структуре правительства». Черномырдина только что съезд избрал премьером, а меня — вице-премьером. И еще сказал: «Пока я не вернусь, ни про кого никому ничего не говорите — ни про структуру, ни фамилии». Потом подумал и добавил: «Вы можете к этой работе Виктора Степановича привлечь». Ну, настоящий царь. Вот уж поистине логика древнего Рима — «разделяй и властвуй». И улетел.

Виктор Степанович обиделся, желваки надулись. Я говорю:

— Витя, ты что, не понимаешь?

— Тебе поручили, ты и делай!

Ну, а вот как это сделать одному? Беру лист ватмана, рисую клетки, стрелки, вписываю фамилии… По своему разумению, где кто должен находиться, и так далее. Меня к тому времени на идеологию переключили, я ей занимался, потому что больше никто не хотел это делать. Как только Виктор Степанович пришел, сразу сказал, что «Шумейко надо отдать науку, культуру, образование, конфессии, печать, телевидение и радио». Чем я только не занимался…

Я тогда слышал о Сосковце, он в Казахстане работал, был там зампремьера. И первое, что я узнал о нем, — он занимался толлингом. Именно он придумал схему, когда берут сырье, передают его алюминиевым заводам и возвращают не деньгами, а готовым алюминием. Это была очень хорошая схема в ситуации, когда нет оборотных средств. И я подумал, что это тот самый человек, который нам нужен здесь, ведь у нас же развивается производство алюминия. Когда я съездил на завод и увидел машину, которая производит фольгу, я понял, что это золотое дно. Просто золотое дно! Сидит девчонка за автоматом — затраты минимальные, автомат шикарный, фольга выходит прекрасная. В нее заворачивают и продукты, и таблетки — все, что только можно себе представить. И вот есть человек, который собаку съел на этом алюминии. Я его вписываю в одну из клеток, а Черномырдин говорит, он нам не нужен — «Россию не знает».

У меня, кстати, есть фотография историческая. Мы с Виктором Степановичем сидим перед Ельциным, и на столе та самая «простынь» с клеточками и фамилиями. Я рассказываю, какое будет правительство, как устроена схема. А Черномырдин рядом сидит и говорит: «Борис Николаевич, вот я ему говорил уже, что против Сосковца. Я взял ручку, вычеркнул Сосковца, написал другую фамилию — уже не вспомню, чью именно…

Проработали мы месяц-второй-третий, и Виктор Степанович понял, что был не прав. И он самолично пригласил Олега Николаевича, поговорил с ним и назначил на должность. И Олег стал работать с алюминием. Мы с ним как-то близко не общались, но шеф создал президентский клуб, там было человек 35, и мы с Сосковцом в него вошли. В этом клубе действительно были очень жизнерадостные люди, и Борис Николаевич душой оттаивал, когда нас видел.

Помню, у Ельцина был день рождения, я зашел его поздравить, Шевченко меня предупредил, что у нас буквально 5 минут, большая очередь, все хотят попасть к шефу с букетами и поздравлениями. Мы заходим — я и еще несколько человек, Сосковца с нами тогда не было, — Борис Николаевич говорит: «Давайте-ка присаживайтесь за стол, а то все придут, букет воткнут, и пошли. Давайте хоть посидим, а вы, Владимир Филиппович, стол поведете, а то без вас тут никто ничего не умеет делать…»

— То есть он вас использовал и как тамаду?

— Ну, не только. Я говорю: «Хорошо, Борис Николаевич». Сели, выпили, а Шевченко сзади маячит: «Уходите уже, времени совсем нет». Я спрашиваю: «Борис Николаевич, у меня один вопрос: Шевченко наш друг?» Подумал, говорит: «Да, он тоже друг». — «Тогда пусть за стол садится. Чего, — говорю, — он маячит?»

Ельцин расплылся в улыбке и начал что-то рассказывать, про все свои невзгоды позабыл. А за дверью стояла очередь…

— Павел Бородин, говорят, тоже на Ельцина хорошо действовал?

— Ну, он управляющий делами был, тоже помогал Борису Николаевичу во всем.

— Я знаю, что он и анекдот мог нужный рассказать.

— Шеф на Бородина никогда не смотрел как на приемника, вот это точно. А анекдоты у Пашки были самые скабрезные и самые хреновые. Хуже анекдотов, чем у Бородина, я в жизни своей не слышал. При Борисе Николаевиче он стеснялся их рассказывать.

— Коржаков пишет, что Ельцину нравились анекдоты от Бородина.

— Но точно не такие. Я от Бориса Николаевича ни разу, можешь себе представить, от строителя, мужика, ни разу не услышал не то что мата, а вообще какого-то слова нелитературного. Он просто не выражался.

Когда клуб создавали, он мне говорит: «Валентин Юмашев будет устав писать, идите, помогите ему». А я отвечаю, что Юмашев — корреспондент «Огонька», журналист. Вот пусть и пишет. А Ельцин мне: «Нет, пишите вместе, я хочу, чтобы устав был с юмором, веселый. Ну, что он один напишет?» И мы придумали, чтобы в нашем клубе никто не матерился. Если кто заматерится случайно, пусть положит в общую копилку 10 тысяч рублей. Но некоторые в запале придут и выкладывают потом.

Шеф хитрый был, как-то говорит мне: «Владимир Филиппович, расскажите мне анекдот хороший!» Я говорю: «В нем два матерных слова, а без них, говорю, анекдот не получится». А он мне: «А девиз у нас в клубе какой?» Ну, что делать, достаю деньги и рассказываю анекдот.

— А про себя анекдоты он знал?

— Ельцин был довольно бесхитростным человеком. Однажды спрашивает у нас: «А про меня анекдоты рассказывают? Вот про меня лично». Геннадий Бурбулис выходит на авансцену и заявляет: «Борис Николаевич, как вы могли подумать? Вы — светоч, демократ, вы — народ. Кто ж про вас анекдоты будет рассказывать?» Я говорю:

— Врет, Борис Николаевич, рассказывают. Но пока вы там еще положительный герой.

— А это как?

— А так, анекдот хороший, если вы положительный герой.

— А расскажите мне.

— Ну, один из них не совсем положительный, но хороший. Летит поезд, в тепловозе двое, машинист и помощник. Вдруг помощник орёт: «Экстренное торможение, там, я вижу, мужик на рельсах лежит». Машинист отвечает: «Да не ссы, это Ельцин! Он всегда успевает вскочить, ему же еще и руководить».

А Борис Николаевич тогда пообещал всем, что на рельсы ляжет, но свое дело сделает.

Самые популярные анекдоты были тогда, конечно, про Горбачева и Ельцина. Ну, я шефу и рассказываю:

Идет милиционер, видит, пацан сидит, что-то лепит. Спрашивает:

— Мальчик, ты что делаешь?

— Леплю фигурку.

— А фигурку кого?

— Президента.

— А кого из двух, Горбачева или Ельцина?

— Горбачева.

— Молодец, мальчик, правильно делаешь, лепи. А из чего ты лепишь?

— Да вот взял глину и немного говна добавил…

— Ах, мальчик, я тебе уши-то сейчас надеру!

Прогнал его, а на другой день идет, смотрит — тот опять сидит и лепит.

— А сегодня кого лепишь?

— А сегодня Ельцина.

— А Ельцина из чего лепишь?

— Только из глины.

— А что ж ты Ельцину говна не добавляешь?

— Да как только начинаю добавлять, Горбачев получается.

Ельцину анекдот понравился, он разулыбался и сказал Бурбулису: «Ничего-то вы не знаете, что в народе происходит!»

«Не хочу гражданской войны»

— Поскольку Ельцин не нашел себе преемника, не остановил свой выбор ни на одном из кандидатов, в 1996 году, несмотря на то что чувствовал себя неважно, сам пошел на президентские выборы. Эти выборы стали одной из самых драматичных кампаний в новой истории России. Какая обстановка складывалась в ближайшем окружении Ельцина в преддверии президентских выборов 96 года?

— Были те, кто хотел, чтобы он ушел. Но те, что размышляли более серьезно, понимали, что уходить Ельцину нельзя. Не потому, что он незаменимый, но другой придет, наобещает златые горы, а обещания выполнить невозможно, вообще вразнос все бы полетело.

Надо было продолжать движение к рынку. Черт бы с этими ваучерами, никакой шоковой терапии не было, шоковая терапия была в Польше, там освободили цены и зажали зарплату. У нас сделали еще хуже — цены освободили и зарплаты освободили в добывающих отраслях и везде. И инфляция началась такая… Кому-то было все равно, какие цены, потому что зарплаты росли. А у тех, кто на госслужбе и на пенсиях, — вообще ничего не было, они не успевали ничего купить, не могли ничего. Вот такой бардак. Это не шоковая терапия, это еще хуже было. Тем не менее, надо было продолжать. Ошибки были видны, их надо было исправлять по ходу. Дойти до какого-то логического конца было сложно, невозможно было построить капитализм, я доказывал это тогда на всех углах.

Мы ментально нерыночные, наша страна нерыночная. У нас православие, оно зовет человека к обществу. А у них протестантизм в основном, и монетаризм. Вот сейчас включишь рекламу по телевизору — кешбэк, кешбэк, кешбэк. Вся реклама про какие-то копейки, про кешбэк. Ради чего жить — ради этого кешбэка что ли? Все равно это не привьется, уйдет. У нас другой народ.

Когда я был на Кубе, мы с Фиделем Кастро проговорили вместо 30 минут, положенных по протоколу, 3,5 часа. Он увидел во мне собеседника, и началось… Он мне потом медвежью услугу оказал — собрал всех послов и сказал, что вот это будущее, журналистов собрал и сказал о России больше плохо не писать. И вот он у меня спрашивает: «У нас же коммунистическая партия, как в Китае. Почему же их компартия проводит в Китае такие реформы, а у нас такого нет. Неужели мы не можем так?» А я отвечаю: «У них китайцы, а у вас кубинцы, совсем другой народ. Маньяна и так далее…»

А у нас еще хуже — у нас 142 народа, объединенные вместе с русскими. Все это переплавлено, и этот народ невозможно обмануть, невозможно ради денег заставить жить. Потому что они так жили десятилетиями. И почему у нас советская власть прижилась, — да потому что ментальность такая, что мы должны решать все проблемы сообща. Я понимал, что сейчас придет, например, Зюганов, — куда ему деваться? Вот он лидер партии, и что он скажет, — все под контроль, возвращаем Госплан? Тогда уже невозможно было это сделать, не было права на ошибку. И поэтому Ельцин в конце концов понял, что ему нужно преемника поставить, как на Руси и положено.

— Но ближайшее окружение Ельцина считало, что он не выиграет эти выборы.

— Я приведу пример. В разгар избирательной кампании ко мне пришла искать поддержку — по старой памяти, очевидно — группа товарищей, считавшихся самыми доверенными соратниками Ельцина: Коржаков, Барсуков и Сосковец. Речь вёл Коржаков. Он сказал, что, по их убеждению, Ельцин выборы не выиграет, но они сохранят ему власть другим способом. Объявят, что здание Думы заминировано террористами, депутатов всех выведут, и больше туда не пустят. Введут чрезвычайное положение, и продлят на этом основании полномочия президента. Никогда, я не слышал такого бреда от лиц, занимающих высокие посты в государственной власти. «Вы что, с ума сошли?!.. — ответил я. — Как вы можете такое предлагать?.. Ельцин объявил России и всему миру, что строит демократию, а вы предлагаете ему совершить бездарный государственный переворот. Как вы вообще можете не верить в его победу?..

Барсуков попал в эту компанию по недоразумению, он просто такой человек, что не мог их бросить. Когда я их послал далеко и надолго, он вернулся и говорит: «Володь, все равно же выборы будут, а я с ними пойду и Борису Николаевичу все постараюсь объяснить». Я отвечаю: «Миша, ты же шефа знаешь, можешь себе представить, что с ними будет…»

Президент выгнал всех троих — и из кабинета, и с занимаемых должностей.

Я потом Борису Николаевичу все это объяснил, и он вернул Барсукова на службу. Потому что все придумали вот эти двое, Сосковец и Коржаков.

— И тогда же они придумали вот эту знаменитую историю с коробкой из-под ксерокса?

— Да они не придумали — это совсем другая история была. Это тоже в характере Коржакова. Ему вовремя не доложили, что бабки принесли, и он ничего не знал. Это настолько мелкое все… Ничего он не придумал, банально не знал.

— Вы упомянули лидера КПРФ Геннадия Зюганова. Существует мнение, что Зюганов набрал больше голосов, чем Ельцин, но испугавшись ответственности, отказался от власти.

— Нет. Это миф, разница была в 10 миллионов голосов в пользу Ельцина. Там же работали комиссии разные по регионам, хотя приписки были, всякие там «карусели» и прочее. У Геннадия Андреевича факты были на руках об этих приписках, но он не знал, что с этим делать. И когда мы с ним увиделись, я подумал, что Господь, похоже, нас сводит специально. По-другому просто объяснить нельзя.

Сижу я как-то, вдруг звонок, Хавьер Солана приехал, генсек НАТО. Я его знал еще по Испании, и вот он приглашает меня во французское посольство. Я пришел и встретил там Зюганова, мы ходим, друг на друга посматриваем, потом он произносит: «Поговорить бы надо». Отошли к окну. Мы с Геннадием Андреевичем друг друга давно знали, я ему с Полозковым говорил еще когда был депутатом: «Загубите вы Союз. Сталин вам что писал — нельзя создавать отдельную партию в России…»

— Это было, видимо, во время, когда Зюганов и Полозков были ключевыми фигурами в руководстве компартии РСФСР, созданной в 1990 году и представлявшей консервативное крыло КПСС в последние годы существования СССР.

— Геннадий Зюганов — умный дядька, толковый. Он мне говорит:

— Вот что мне делать? Ваши меня все время травят. Посмотри, как меня выставляют в газетах, что я последний гад и так далее, но я же не хочу обострения в стране. Я прекрасно понимаю, что выиграл Ельцин. Но посмотри, сколько фактов и подтасовок! Мне мои говорят: «Иди в суд»…

— Ты, Геннадий Андреевич, пойдешь в суд. И суд, при хорошем раскладе, отменит выборы. Ты понимаешь, что потом будет? Новое выдвижение и так далее, все пойдет вразнос.

— Я все это вижу, этого и опасаюсь, не хочу гражданской войны.

— Ничего не делай. Я пойду и скажу, чтобы тебя перестали травить, поговорю с Борисом Николаевичем, он команду даст и все будет нормально.

— Володь, ты пойми меня правильно, я не вижу, ради чего идти в суд. Когда все успокоится, можно будет голосовать и так далее.

Он был абсолютно прав, были нарушения, но эти нарушения по сравнению с 10 миллионами разницы фактически ничего не решают. Народ отдал голоса в пользу Ельцина. Выборы отменили бы точно, потому что там неприличные были факты, особенно по Дагестану, по другим республикам тоже явные были приписки в угоду первому лицу. После этой встречи я прихожу, звоню по прямому телефону, прошу о встрече. «Немедленно приезжайте!», — отвечает Борис Николаевич. Приезжаю, шеф улыбается: «Я знаю о вашем разговоре, три спецслужбы вас записали — две французских и одна наша. И все три пленки у меня». А мы ведь отошли, как нам показалось, куда-то далеко от всех…

«Ельцин — наш президент»

— Когда вы приходили к президенту на плановую встречу как председатель СФ, то все вопросы решали за несколько минут, а потом просто разговаривали.

— Беседы обычно сводились к тому, что будет дальше со страной, с ним лично и так далее. Борис Николаевич сокрушался, что его не поддерживали ни правые, ни левые. Я ему доказывал, что ему нельзя уходить из власти, и говорил, что уйду со своего поста и создам движение в его поддержку. Ельцин сомневался: «Ну, пока оно раскрутится…» Я говорю: «Ничего, раскрутится». — «Но учтите, что никакой связи с государством не будет, чтобы она даже не прослеживалась. И денег вам на это никто не даст. Будете делать все сами». Я говорю: «Не вопрос, все сделаем». Ну, и сделали.

— Вы говорите об Общероссийском общественном движении «Реформы — новый курс» (РНК), которое вы возглавили?

— Совершенно верно. Независимые эксперты подсчитали тогда: около миллиона сторонников было у движения на момент выборов президента. А это значит, что не менее миллиона «наших» голосов, без учета членов семей сторонников, было подано за Ельцина. На всех углах было написано «Ельцин — наш президент». Не знаю, согласятся ли со мной Чубайс, главный идеолог президентской кампании Ельцина, и бывшие олигархи, серьезно вложившиеся деньгами в эту кампанию, без РНК выиграть выборы было бы невозможно. Об этом мало кто сейчас знает, мало кто говорит, но для меня эта истина непреложна. Да, большие деньги, на которые были куплены большая пресса и большой шоу-бизнес, политтехнологи с броским слоганом «Голосуй или проиграешь!», фактор генерала Лебедя, который в первом туре занял третье место, после чего Ельцин предложил ему пост секретаря Совета безопасности, тем самым перетянув на свою сторону избирателей популярного генерала, — все это стало основой успеха. Но именно движение РНК вознесло на спину пресловутого верблюда ту самую соломинку, которая переломила ему хребет, — внесла малозаметный со стороны, но столь важный вклад в сдвиг предпочтений избирателей в пользу Бориса Николаевича.

— Обычно после таких выборов людей поощряют…

— У меня висит Благодарность президента за активное участие в организации и проведении избирательной кампании, могу показать.

— Должности новые предлагают. У вас этого не случилось?

— Должность мне не нужна была, потому что я был председателем СФ. Характер у меня так устроен, что я не мог пойти на более низкую должность, чем раньше. Идти просто депутатом сидеть? Не мое это. Мне всегда было, чем заняться.

Я как-то прочитал первую лекцию в Академии погранслужбы для начальников штабов и командиров отрядов, мне задавали вопросы как самому-самому осведомленному человеку. И я понял, что надо начинать и здесь учиться. Я доктор экономических наук, автор работы по федерализму в России и государственному регулированию, она создана на стыке юридической и прикладной экономики. Цикл лекций назывался «Исторические, политические и экономические основы российского федерализма». Мне начальник академии тогда сказал, что «мы теперь живем в новой стране и люди не понимают, границы чего они защищают». Все же выходцы из Советского Союза, всем необходимо объяснить на пальцах, что такое федерация и как она устроена. И мне это настолько интересно стало, что на какое-то время я полностью в эту тему погрузился.

 «Ходят тут всякие»

— В Советском Союзе была широко распространена практика подметных писем. Недоброжелатели писали анонимки в некоторых случаях из зависти. На вас в советское время и при Ельцине писали анонимки и, если да, то по какому поводу?

— Писали, наверное. Ну, может, не письма, а просто там какие-то сигналы. Я даже в книжке своей это отразил, потому что как-то мне позвонил Борис Николаевич и сказал, что «вот мне тут рассказали, что вы очень часто летаете за границу». Я говорю: «Здравствуйте, Борис Николаевич! Каждый раз я пишу вам одно и то же, что делегацию Совета Федерации приглашает парламент такой страны. Если вы считаете это возможным, прошу вас выделить свой самолет Ил-62 авиакомпании «Россия». Я всегда летал на вашем самолете, ни разу не летал на каком-то другом». Он пробормотал: «Ходят тут всякие», — и положил трубку. То есть это значит, что не писали, а пришли и назудели, мол вот Шумейко тратит государственный бензин и так далее. Совет Федерации — это величина в мире. Помню, как прилетаешь в аэропорт чужой страны на «борту номер один» с бортовой надписью «Россия» огромными буквами, и сразу вызываешь уважение принимающей стороны…

— Не было такого, что кто последний на ухо напел, того Ельцин и послушал?

— Нет, он этого не любил. По реакции Ельцина это было видно. Хотя как-то он сказал мне, мол ему передали, что я пьянствую в рабочее время с подчиненными. Я говорю:

— Борис Николаевич, где я, и где пьянство?

— Да вот говорят.

— Говорят правильно, потому что, когда у нас у кого-то в аппарате день рождения, в обеденный перерыв — заметьте, не в рабочее время, а в обеденный перерыв — я прихожу со всеми, поздравляю именинника и мы выпиваем по бокалу шампанского.

— Так они же ваши подчиненные!

— Это они, — говорю, — по работе подчиненные, а так они такие же люди, как и я, у них тоже бывают дни рождения.

— Ну, хорошо, ладно…

О предвидении Ельцина

— А на ваших днях рождения Борис Николаевич бывал?

— Мое 50-летие мы отмечали вместе с Ельциным, а вот на 60 лет он прислал письмо, где написал: «Обнимаю, но прийти не могу». Помнил, значит, хотя прошло много лет. То есть как человек он был очень внимательным. И то, что он преемником своим избрал Путина, говорит о многом. Прежде всего, о его дальновидности и о том, что он предвидел, что будет дальше. Борис Николаевич долго изучал все характеристики и пришел к выводу, что это человек добросовестный, которому власть совершенно не нужна, он за нее не борется. И если ему ее дадут — не будет злоупотреблять. Ведь как в воду глядел.

— В этом году Борису Ельцину исполнилось бы 95 лет. Круглая дата показала, что покойный оставил о себе большую память. Но знак этой памяти полярно противоположен. Нет в истории новой России другого деятеля, по отношению к которому наблюдался бы столь интенсивный раскол в общественном мнении. Для одних людей Ельцин — спаситель Отечества, для других — символ зла. Как вы оцениваете масштаб его личности и деловые качества?

— Если очень коротко, то он всегда старался быть человеком по отношению к другим. У него всегда было уважительное отношение, с одной стороны. С другой, периодически ощущалось его чувство собственного как бы превосходства. Ведь его не зря за глаза называли царем, царем Борисом. Он относился к людям хорошо, редко повышал голос на подчиненных. Страшно не любил опаздывать и не любил, когда опаздывали другие.

Мне это тоже свойственно. Когда я был председателем Совета Федерации, как-то был в Кремле по делам и зашел в приемную Ельцина. Помощник Бориса Николаевича пожаловался мне на Козырева (признан в РФ иноагентом): «Представляешь, Андрей Владимирович уже 10 минут как опаздывает. Шеф даже не знаю, что сейчас с ним сделает. Ну, как так можно?!» Десять минут спустя влетает запыхавшийся, красный Козырев. Открывает одну дверь, вторую — перед ним стоит Ельцин. Голову опустил и говорит: «Ельцин, президент России…» Больше ничего. Он этими двумя словами все ему сказал, — кто ты, Андрюха, и кто я, и что твой поступок демонстрирует неуважение к президенту. Больше никакого разноса не последовало.

Политическое чутье у Бориса Николаевича было звериным. Он порой даже вопреки всему что-то предпринимал, как иногда это делает Трамп. Но Трамп так поступает слишком часто. Ельцин делал реже и по-своему. Он был политически проницателен, тут надо отдать ему должное. Он был человеком, который постоянно хотел быть в центре внимания. Была у него такая черта — тщеславие, гордыня отчасти, грех большой в православии.

Я приведу еще один пример, говорящий о предвидении Ельцина. Подписывая Федеративный договор о разграничении полномочий между уровнями властей, он уравнял элиты. Никто тогда об этом и думать не мог, все вразнос шло. Борис Николаевич сказал, что пора собрать Совет Федерации. На него все вылупились, никто ничего не понимает. А Ельцин говорит: «Ну, у нас же была РСФСР, Российская Советская Федеративная Республика, и она состоит из частей. Вот в них сегодня все дело, а не в нас здесь, в Москве. И многое зависит от того, как они себя поведут в дальнейшем». И Борис Николаевич собрал всех, все обсудили, и 31 марта 1992 года был подписан Федеративный договор, который в итоге и спас Россию от развала. Он уравнял элиты. У каждого появился свой флаг, герб, гимн. Ни у кого, кроме Ельцина, не появилась такая мысль. И что бы ни говорили про него, что он развалил Советский Союз… Его развалила партия, партия кончилась — кончился Советский Союз.

— Потому что это был стержень Советского Союза, ось, на которой держалась и Конституция советская, и все государство.

— Кнут и пряник. Пряника уже не было, и кнута не было. Партии нет, исключать неоткуда. Пряника тоже нет, дотаций нет. Ну, если дотаций не хватает, давайте мы в этой республике союзное предприятие построим. Все деньги из союза, все туда. Мы об этом еще с Михаилом Сергеевичем Шкабардней, мои первым министром приборостроения разговаривали. Он меня в Ташкент послал, возвращаюсь — рассказываю, что там на заводе единственный узбек, водитель директора. ИТРовцы — евреи, рабочие — русские. Русских уберешь — завода нет.

— Тогдашний генсек же все это знал!

— Как было не развалить Советский Союз, когда не осталось ни предприятий, ни дотаций, ни денег — ничего! Мало того, еще и каждый банк стал печатать рубли. И так была инфляция высокая, а стала гипервысокая, потому что рублей вывалили столько, что их девать было некуда. Есть и вторая сторона медали: кто-нибудь из них хоть раз сказал, что они хотят назад, в Советский Союз? Ни одна республика не хочет никуда возвращаться, ни в какой союз. Но все равно вернутся. Логика развития мирового пойдет так, что все будут все равно объединяться. А в этой части земного шара нет другой точки, как Россия, вокруг которой можно объединиться.

— Как вы считаете, все-таки Борис Николаевич правильно сделал, что ушел в отставку в декабре 1999?

— Правильно. Когда-то мы называли его царем, тогда он любил власть. А после тяжелой операции на сердце, проведенной 5 ноября 1996 года, его все перестало интересовать. Он долго был в реанимации. Когда вернулся, изменился абсолютно, это был уже другой человек. Его перестало интересовать все мирское. А ведь раньше, помню, когда он искал мне замену, то очень скрупулезно к этому относился. Он позвал меня тогда и сказал таким тоном, как будто я на самом деле провинился: «Кто останется после вас, что теперь делать?»

— Так он же мог вас оставить?

— Как? Закон к тому времени был уже принят, там не было выбора. Там было два представителя — глава власти исполнительной и глава власти законодательной. Они входили в Совет Федерации. Он и говорит обиженно: «Вот что теперь делать?» Говорю: «Разве это мой вопрос?» Он отвечает: «Да, не ваш». И показал мне пачку личных дел, которые он к тому времени несколько раз перелистал. Я говорю: «Дайте мне неделю, подумаю». — «Три дня». — «Ну, — говорю, — хорошо».

И сразу подумал о Егоре Строеве. Думаю, вот настоящий хозяин. Я к тому времени его уже неплохо знал, он был главой Орловской области в течение 16 лет. Он всегда знал, где что происходит — муха не пролетит. А Ельцин недоумевает: «Вы кого мне предлагаете? Секретаря ЦК по сельскому хозяйству?» А я ему: «Борис Николаевич, вы сами недалеко от него ушли. Вы же были секретарем ЦК по строительству…» Видели бы вы его лицо. А то он позабыл уже об этом, а времени-то прошло с гулькин нос. И я перечислил шефу все достоинства Строева…

А что люди говорят?

— Какой из мифов, касающийся периода руководства Ельцина, вас больше всего раздражает?

— Меня больше всего бесят разговоры на полном серьезе о том, что в 1990-е годы в российском правительстве работали кадровые сотрудники ЦРУ. Можешь мне поверить, на моем уровне я бы знал точно, если бы хоть один был. Я лично не видел ни одного, не слышал, не знал. Чтобы куда-то в правительство приходил какой-то американец… Выписать в Кремль пропуск — это просто невозможно сделать. Люди даже технических деталей не понимают, но пытаются настаивать на своем.

— В своей книге «Москва и жизнь» Юрий Лужков приводит пассаж о том, что после Чубайса, пошедшего на повышение в правительство, всего два месяца продержался в кресле председателя Госкомимущества Владимир Полеванов, отнявший у американцев пропуска в здание. Под их влиянием крупнейшие предприятия военно-промышленного комплекса скупали иностранцы за бесценок. Секретные заводы и конструкторские бюро вышли из-под контроля государства. Один из иностранцев купил треть акций Московского электродного завода и НИИ «Графит», создававших графитовое покрытие самолетов-невидимок, и заблокировал заказ военно-космических сил.

— Он что, был в правительстве, Лужков? Да, бывал у нас, но надо же было такую ересь придумать?! И то, что якобы Ельцин сказал: «Боже, храни Америку…»

— А помните фразу: «А что с Крымом будем делать?» — «Забирайте!» — якобы Ельцин сказал что-то такое…

— Тоже не слышал, не знаю. Про Крым, на мой взгляд, просто элементарным образом все забыли. И Ельцин, и президент Украины Леонид Кравчук. И возможно те, кто сейчас за идеологию отвечают, решили, что пусть лучше этот миф будет, что Ельцин взял и отдал, чем то, что про Крым забыли. Когда забывают, это еще хуже.

— Расскажите немного о ваших рабочих поездках в Америку.

— Меня Госдеп Соединенных Штатов бог знает когда внес в список нежелательных людей в руководстве страны. Я же поехал с визитом в Соединенные Штаты, там плановый был визит на день-два, и после этого поехал на Кубу. А это для них очень неправильно. Куба — главный враг. И они почти сразу сообщили мне через МИД, что я теперь окончательно в списке нежелательных людей.

— Но вы там не были до этого?

— Да 100 раз там был. Я впервые поехал туда в 1991 году — в составе делегации Верховного Совета РСФСР, как зампред Комитета по вопросам экономической реформы и собственности. Комитет Верховного Совета, который я представлял, должен был получить от фонда «Херитэдж Фаундейшн» довольно большой грант на разработку новых законов в сфере экономики. «Но, мистер Шумейко, — сказал мне тогда один из руководителей фонда, — вы же понимаете, что две трети денег должны будут остаться здесь, чтобы мы могли эффективно вам помогать». Там надо еще посольству часть отдать. Надо ли говорить, что нашей делегации пришлось отказаться от такого рода помощи. Прямо как в анекдоте: «И эти люди запрещают нам ковыряться в носу?». Я про себя думаю: «Да пошел ты!», — а вслух говорю: «У меня полномочий нет, не надо нам денег».

— Ну, и сейчас то же самое, даже больше, на войне с Ираном.

— Да, на любой войне так. У меня американская журналистка, когда на Кубе пресс-конференция была, спросила: «Вот вы же демократию строите, а назвали Фиделя Кастро мировым достоянием. Это как понимать?» Ну, типа он диктатор и так далее. Я посмотрел на нее и думаю, объяснять бесполезно. Говорю: «Прошу прощения, вам сколько лет?» Она сказала, что то ли 28, то ли 30. Я говорю: «Тогда вы меня точно поймёте. Фиделю было примерно столько же, когда он забрал власть в этой стране, и с тех пор он ею руководит. Когда вы сделаете то же самое, я вас точно назову мировым достоянием». И она отцепилась сразу.

Скотч из королевского графина

— В 1995 году королева Великобритании Елизавета II пригласила вас на свой день рождения — единственного из руководства России. Что послужило поводом для такого приглашения?

— Королева, видимо, запомнила меня во время визита в Россию в октябре 1994 года. Поводов, чтобы запомнить, было по меньшей мере два.

Когда меня представляли королеве, она, по этикету, первой протягивает руку. Я ответил на рукопожатие, но ладонью другой руки накрыл ее руку, глядя при этом Ее Величеству в глаза.

Второй вероятный повод состоял в следующем. Это было на ее яхте в Петербурге. Поскольку Британия — Владычица морей, а королева Елизавета II являлась лордом-верховным адмиралом Соединенного Королевства, она по конституции не имеет права посещать другие государства любым другим способом, как не по морю. Поэтому она с визитом сначала приплыла в Петербург, а потом прилетела в Москву и пригласила нашего президента с делегацией к себе на яхту в Петербург. И там был момент, когда она попросила своего помощника налить виски из ее личного графина и ей и мне. У меня потом был разговор со службой протокола: «Ты что, говорит, делаешь, рядом с королевой сидит Борис Николаевич, наш президент, а Елизавета II в твою сторону повернулась и лялякает».

То же самое происходило напротив — там сидел ее муж, принц Филипп, герцог Эдинбургский. А по протоколу, с одной стороны от него сидела супруга президента Наина Иосифовна, а с другой стороны — моя жена. И Филипп разговорился с моей женой. Он рассказал, что пока ехал по стране, увидел много ворон. Из этого он сделал вывод, что у нас хреновая экология. И Галочка моя ему начала доказывать, что он не прав, и в какой-то момент сослалась на сведения из книги Даррелла. А герцог Эдинбургский сказал, что Даррелл — его лучший друг, и он с ним в прошлую пятницу выпивал.

— Супруга Ельцина на это не обиделась?

— Никто не обиделся, все было нормально и естественно. Это же служба протокола, у них свои задачи. Я вам рассказал, как я стоя выпил с двумя президентами, так с тех пор меня еще лет восемь никуда не приглашали. Было табу, потом меня «простили». Нельзя мне было вставать, понимаете? Зато теперь есть что вспомнить.

Беседовал Дмитрий Волин

Обложка: экс-председатель Совета Федерации РФ Владимир Шумейко © К. Петров/ Кремлевский холм

---

*Библиотека была основана в начале XX века главой общины любавичских хасидов раввином Иосифом Ицхаком Шнеерсоном на основе коллекции, собиравшейся с 1772 года. Его потомки пополняли собрание, и сегодня оно включает 12 тысяч книг и 50 тысяч редких документов, в том числе 381 манускрипт.

При использовании материалов сайта, ссылка на kremlinhill.com обязательна. При цитировании в сети Интернет гиперссылка на kremlinhill.com обязательна.

© 2018 — 2026, Кремлевский холм. Страницы истории. Все права защищены