70 лет назад, 23 октября 1956 года, в Венгрии началось вооруженное восстание против коммунистической системы, которое через 12 дней было подавлено советской армией. В то время в Будапеште, в советском посольстве под началом Андропова работал молодой дипломат Владимир Николаевич Казимиров, попавший туда по распределению после окончания МГИМО.
Казимиров посвятил Министерству иностранных дел СССР без малого полвека: был сотрудником дипведомств в Венгрии и Бразилии, первым послом СССР в Центральной Америке (в Коста-Рике и в Гватемале), послом в Венесуэле, в Тринидаде и Тобаго и в Анголе. Как глава посреднической миссии России и полномочный представитель президента РФ он оформил перемирие в первом нагорно-карабахском конфликте (1994), продержавшееся более 26 лет.
После выхода в отставку Владимир Николаевич активно работал в общественных организациях коллектива МИД России — первым заместителем Ассоциации российских дипломатов, председателем Совета ветеранов войны и труда.
Казимиров скончался в Москве 19 апреля 2024 года, на 95-м году жизни. Сегодня мы публикуем последнее интервью заслуженного работника дипломатической службы РФ, в котором он рассказал о Венгерском восстании и работе с Андроповым в Будапеште.
Москва — Дебрецен — Будапешт
В 1953 году после окончания МГИМО меня распределили в Генеральное консульство СССР в Дебрецене (Венгерская Народная Республика). Я был счастлив, потому что интересовался историей и культурой Венгрии и подумывал поступить в аспирантуру Института истории АН СССР. И вдруг мне представилась возможность познакомиться с этой страной воочию. Мой однокурсник Анатолий Бучин, принятый в кадры МИД, рассказал, что в Будапеште есть, у кого поучиться. Так я впервые узнал о работавшем там советнике посольства Юрии Владимировиче Андропове.
Моя первая должность — секретарь Консульского отдела. Я приехал в город, пробыл на новом месте буквально три дня, как из Будапешта позвонил Андропов. Он тогда еще не был послом. Советников-посланников в те годы еще не было, и Андропов являлся как бы старшим среди советников. Он позвонил в Дебрецен и сообщил, чтобы я вместе с женой перебирался в Будапешт. Мы сели на автомобиль и переехали на новое место моей службы. В дальнейшем я работал только в Будапеште, но первое время числился и зарплату получал в Дебрецене.
Первая встреча с Андроповым
Моя первая встреча с Андроповым состоялась в Будапеште в январе 1953 года. Эта беседа носила общий характер. Юрий Владимирович был внимателен ко мне, благожелателен. Он поприветствовал меня в посольстве и сориентировал на месте, проинструктировал относительно обязанностей секретаря консульского отдела и деталей работы. Так я начал осваивать венгерский язык и постигать азы дипломатической службы. Каких-то зримых впечатлений от нашего первого разговора с Андроповым у меня не осталось. Я не почувствовал, что передо мной выдающийся человек. Я был тогда очень молод, мне было 26-27 лет.
Позже я убедился, что Юрий Владимирович был честным и принципиальным руководителем, отличался организаторскими способностями, системностью, масштабом мышления и любовью к порядку, инициативностью и полной самоотдачей. Еженедельно он проводил совещания, на которых присутствовали все сотрудники посольства — около 30 человек. В ходе этих собраний Андропов сообщал об остановке в стране, обозначал общие задачи коллектива и давал конкретные поручения и рекомендации по их выполнению. Это было очень важно для всех представителей дипмиссии и в информационном, и в профессиональном плане.
Когда я начинал работу в Будапеште, чрезвычайным и полномочным послом в Венгрии был Евгений Дмитриевич Киселёв. Когда его отозвали в Москву, его место занял Андропов. А Евгений Дмитриевич занял должность заведующего Протокольным отделом МИД СССР и заместителя заведующего II Европейским отделом МИД СССР. Позже работал в Египте и Йемене, а в начале 1960-х был заместителем генсека ООН по политическим вопросам.
Югославский фактор
Летом 1956 года я стал дипломатом, атташе. Атташе — это самая младшая дипломатическая должность. До этого я был стажером, в посольстве нас было двое. Первые поручения мне давал Андропов.
Тогда очень активную роль играла Югославия. Югославы видели, что обстановка в Венгрии меняется, и у них, конечно, были иллюзии, что практика рабочих советов, которые были в Югославии, будет внедрена и в Венгрии. И на этой почве они, так сказать, сближались с Венгрией. А потом Никита Сергеевич Хрущев (это уже было накануне ввода наших войск, в первых числах ноября 1956 года) поехал на острова Бриони, там они пообщались с лидером Югославии маршалом Иосипом Брозом Тито. И Тито вынужден был принять советскую позицию в отношении того, что в Будапеште не все складывается, как надо. В общем, Хрущев должен был «выцыганить», так сказать, согласие Югославии на ввод советских войск.
События развивались стремительно. И так сложилось, что я, советский обалдуй, не сразу сообразил, что у меня проблемы с документами. Я продолжал числиться стажером посольства, и мой дипстатус не был подтвержден с венгерской стороны, хотя я уже был назначен атташе, стал дипломатом. Но документы остались старые. Предполагаю, что Андропов мог этого и не знать… Но, во всяком случае, в дни венгерского восстания я оказался формально без дипломатического статуса.
Мое направление работы было довольно бойким участком, и можно было удивляться тому, что Андропов поручил такое дело фактически мальчишке. Потом, когда Юрий Владимирович получил новое назначение, меня перебросили на другой участок, на молодежное движение. Поскольку молодежь играла большую роль во время тех событий, я стал ответственным за вопросы молодежной работы. Дружил с молодым политиком и журналистом Золтаном Комочиным, который поначалу был лидером венгерского комсомола, а потом стал вторым лицом в высшем руководстве Венгрии.
Хронология событий
Предвестником мятежа в Венгрии стали октябрьские события в Польше, когда в Варшаве прошел пленум Польской объединенной рабочей партии. Избранный первым секретарем ЦК ПОРП Владислав Гомулка горячо выступал за особый польский социализм. События в Будапеште начинались с митинга солидарности с польскими переменами в Буде, на площади Бема, названной в честь польского генерала, одного из противников вторжения русской армии в Венгрию. Напротив нашего посольства находился клуб журналистов, носивший имя поэта-революционера Шандора Петефи. Этот клуб был одним из гнезд подготовки восстания.
Будапешт состоит из двух частей — Буды и Пешта, которые находятся по разным сторонам реки Дунай. События начались с того, что в Буде, напротив здания Министерства иностранных дел, в скверике состоялся митинг. Настрой был негативный по отношению к СССР и местной власти, но еще не такой острый. И митингующие приняли решение двинуться в Пешт. И прямо с этого собрания они отправились по мосту через Дунай.
Четверку ребят из нашего посольства, знавших венгерский язык (пресс-атташе В.А. Крючкова, В.А. Черникова, Л.С. Ягодовского и меня), Андропов послал к демонстрантам, в их ряды. С условием, конечно, не показывать, что мы советские представители. Задача была — внимательно следить за тем, какие лозунги там озвучиваются. Позже мы смеялись, как нас не вычислили: у Володи Крючкова были модные брюки клеш, ну явно не венгерские, советские. Тогда это очень модно было — широкие-широкие брюки…
Сотрудники спецслужб КГБ СССР, работавшие в посольстве, тоже влились в ряды демонстрантов. Мы с нашими разведчиками попали тогда в дурацкое положение, которое потом обыгрывали одним выражением — «демонстранты расходятся». У слова «расходятся» два значения. Разведчики докладывали, будто демонстранты расходятся по домам, по своим переулкам и улицам. А мы прекрасно своими глазами видели, что под словом «расходятся» имеется в виду, что напряжение растет. Это прямо противоположные вещи. Мы видим, что протестные настроения против существующего режима усиливаются, а коллеги рапортуют, что вроде как все расходятся по домам…
Мы застали митингующих в Пеште, мы не были в Буде, где все началось. И в полной мере ощутили градус протестных настроений. Демонстрация набирала силу, уровень недовольства был очень высок. Толпа прошла по проспекту Дьердя Дожи на площадь, где был установлен памятник Сталину. Мы своими глазами видели, как демонстранты свалили его. Сначала подогнали какой-то трактор, зацепили трос за сапоги Сталина и начали тянуть. Тросы оборвались. Но со второго раза все получилось, монумент рухнул.
После этого часть толпы направилась к радиокомитету, который, естественно, охраняли солдаты. И там началась первая стрельба. До этого перестрелки как таковой не было. А ночью уже была дана команда нашим военным, базировавшимся на военной базе под Будапештом, в районе Матиашфельд — там находился штаб Южной группы войск ВС СССР. Военные получили распоряжение срочно войти в город и занять стратегические места: вокзалы, аэропорты, мосты. Команда была — не открывать огня, просто войти в город и стоять на этих объектах. А тут вдруг кто-то их обстрелял. Они в ответ взяли и шарахнули тоже. И попали в посольство Югославии, которое стояло на углу. И убили случайным выстрелом — не специально — первого секретаря. Они знать не знали, что это посольство Югославии. А 29-го, по-моему, октября, войска пришлось выводить из города… Потом венгерские военные перешли на сторону восставших.
И если 24 октября Имре Надь, оказавшись во главе правительства, негативно квалифицировал поднявших восстание, то через несколько дней он начал инициировать одну уступку за другой. Провозгласил создание Национальной гвардии и даже начал давать обещания политического характера, вплоть до выхода Венгрии из Варшавского договора.
Есть еще один важный исторический аспект, повлиявший на подготовку мятежа в Венгрии. Хотя 27 июня 1941 года Венгрия вслед за Германией объявила войну СССР и ее армия участвовала в боях на германо-советском фронте, понеся многочисленные потери, однако большинство мадьяр не считало свое правительство виновным во втягивании страны в войну на стороне Германии. В 1954-1955 годах из СССР в Венгрию вернулись более 200 тысяч бывших военнопленных, представлявших наиболее реакционную и шовинистически настроенную часть офицерского корпуса. Эти люди сыграли далеко не последнюю роль в кровавых событиях октября-ноября 1956 года.
Посольство в опасности
Я вспоминаю важную встречу Юрия Владимировича Андропова и Белы Кирая — одного из ключевых участников восстания в Венгрии. Их беседу мне довелось переводить. Кстати, венгерский я выучил в Будапеште, на месте, до командировки я языка не знал.
Бела Кирай — военный в прошлом, он подвергался репрессиям, был осужден. В 1956 году его освободили из тюрьмы, и он снова оказался крупной фигурой в стране, стал главнокомандующим Национальной гвардии, созданной правительством Имре Надя. Юрий Владимирович жестко ставил перед Кираем вопрос безопасности посольства, чтобы не было никаких покушений. Кирай вроде бы брал такие обязательства, но на деле все оказалось не совсем так.
Консульство находилось напротив посольства, а в этом же квартале, практически во дворе, стоял пятиэтажный жилой дом. Мы его почти полностью освободили, эвакуировали семьи советских дипломатов. Здание стояло полупустое. Так вот, Бела Кирай после той встречи под предлогом охраны нашего посольства разместил в доме, наверное, целую роту венгерских бойцов.
Я помню такой эпизод. Рано утром 4 ноября, когда в город уже входили советские войска, но до зоны посольства еще не успели добраться, наши коллеги — военный атташе Цапенко и Володя Крючков, который в 1988 году возглавил КГБ, — вошли в дом, где стояли венгерские войска, и уговорили бойцов сложить оружие. Некоторые побросали его сразу и ушли. Цапенко и Крючков обещали им свободу: «Сейчас вы военнослужащие, а будете свободными людьми». В общем, удалось дом освободить от этой роты без кровопролития. Я уверен, что Бела Кирай не без умысла разместил там военных, имея в виду не столько охрану посольства, сколько подготовку к его штурму.
Что касается вопросов безопасности советских людей в Венгрии в дни восстания, особого нажима со стороны Андропова в этом направлении я не ощущал, не замечал. Хотя многие вещи были. Когда уже начались события, предшествовавшие восстанию, Юрий Владимирович из соображений безопасности дал команду никого не принимать в посольстве. К нам регулярно приходили прогрессивно настроенные люди, но мы могли встречаться с ними только на улице.
Дело было не просто в прослушке. Там я, например встречался с Ференцем Эрдеи, который учился в Ленинграде, был женат на русской женщине. Позже он стал главным помощником у генерального секретаря Венгерской социалистической рабочей партии Яноша Кадара. В дни восстания я вышел к Эрдеи на улицу и подсказал ему, куда надо двигаться. Под Будапештом был аэродром Тёкель, он находился в наших, советских руках.
Телеграммы, которым никто не поверил
В некоторых книгах по истории, изданных в 2000-х годах, Андропова называют организатором подавления Венгерского восстания 1956 года. Юрий Владимирович, конечно, давал оценку той ситуации, которая назревала в Венгрии, но я как атташе посольства не имел допуска к шифру переписки. Поэтому знаю об этом только в пересказах старших товарищей, которые пользовались правом просмотра секретной переписки. Так вот, там Андропов совершенно четко говорил, что дело идет к тому, что события будут определяться на улицах.
Андрей Андреевич Громыко тогда уже возглавлял МИД. В Москве были не особенно довольны тем, как характеризует события в Венгрии Андропов. Там предполагали, что он преувеличивает, акцентируя внимание на негативе. В общем, какой-то элемент недоверия тому, что пишет Андропов из Будапешта, присутствовал. А Юрий Владимирович лишь пересказывал, что видел собственными глазами. И потом-то жизнь подтвердила, все события подтвердили, что Андропов, к сожалению, был прав.
Кстати, в очерке сына Андропова, Игоря, который тоже стал дипломатом, говорится о звонке министра иностранных дел СССР Громыко Андропову в Будапешт, где тот в деликатной форме дает понять, что «вы что-то много пишете». Хотя дело было не в количестве, а скорее в качестве и тональности того, что писал Андропов из Будапешта.
Я тогда занимался Югославией, которая сильно нажимала, они едва ли не роднились, условно говоря, с Венгрией. Так было до Брионской встречи с Тито. А потом югославы вынуждены были переориентироваться на Москву. Хотя Белград уже начал проявлять очевидную самостийность. Они с Москвой не особенно считались на тот момент. Но в этом вопросе Белград сначала дал согласие, а когда события начали раскручиваться, югославы поменяли свою позицию и стали проявлять сочувствие по отношению к мятежникам в Венгрии. Успех восстания мог привести к пересмотру итогов Второй мировой войны и сужению сферы влияния СССР, а также мог бы проецировать венгерский опыт на другие страны Восточной Европы. Этого нельзя было допустить.
Когда события в Венгрии вышли из-под контроля, тогдашний партийный руководитель страны Эрнё Герё позвонил Хрущеву и попросил о вводе советских войск в Будапешт для наведения порядка. Это был телефонный разговор и просьба, изложенная устно. Поэтому Андропов распорядился, чтобы эту просьбу руководства Венгрии оформили документально.
Шальная пуля
Самые ожесточенные бои между повстанцами и советскими войсками шли в районе кинотеатра «Корвин» и в переулке Пассаж. 4 ноября мы узнали, что наши войска входят в город. В этот день я был дежурным в посольстве. У нас был такой порядок, что кто-то из молодежи, говорившей по-венгерски (а нас таких было четверо), должен был обязательно дежурить внизу вместе с комендантом, чтобы отвечать на звонки, поскольку сами коменданты языка не знали. Тогда было много звонков разного характера — и дружественные, и враждебные. А в то утро раздался стук в дверь. Я лихорадочно соображал, стоит открывать или нет. Потом все-таки набрался мужества и распахнул дверь. Вошел венгерский офицер, очень просоветски настроенный. Он буквально просиял: «Какая радость, советские войска входят в Будапешт!» Но, конечно, его настроение отличалось от того, какое было у роты, на всякий случай подготовленной для штурма посольства.
В дни путча в Будапеште произошло еще одно событие, которое могло привести к трагическим последствиям. Я был свидетелем того, как в кабинет советского посла влетела шальная пуля. Я был всего лишь атташе и, конечно, в кабинете посла бывал не часто. Если бы не разворачивающиеся в столице события, я бы, может, там и не оказался. Потому что сначала надо было созвониться, договориться, и так далее…
Андропов сидел в своем кабинете с коллегами, зам. председателя КГБ генералом Сергеем Саввичем Бельченко и советником нашего посольства Афанасьевым (иногда он был поверенным в делах, потерял на фронте ногу, ходил с протезом), всего там было шесть человек — я вошел туда седьмым. Не помню, по какому делу посмел я, атташе посольства, идти в кабинет посла. Чрезвычайная ситуация в Будапеште потеснила тогда протокол. Едва встал у круглого столика перед Афанасьевым и Бельченко, как раздался выстрел Пуля, тонко пробив окно, пролетела (как поняли потом) между сидящим генералом и мной, стоявшим рядом, влетела в дальнюю стену и срикошетила, может, наткнулась еще на что-то. В ту секунду казалось даже что она не одна. Все, кто мог, мигом попадали, а метавшая искры пуля (видимо, зажигательная) закрутилась рядом со мной на полу. Мало что соображая, прижал ее углом ковра и погасил. Ковер немного попортил. А едва она приостыла, сунул ее себе в карман. Так она и пробыла у меня потом лет 20.
Про пулю эту уже после смерти Андропова я прочитал другую историю, которая описана журналистом Алексеем Поповым со слов Сергея Саввича в книге «15 бесед с генералом КГБ Бельченко». Он описывает все немного иначе: по его словам, в момент пролета пули в кабинете было двое — Юрий Владимирович и он, Бельченко, и что пуля пролетела мимо него. Это написано всерьез, а я рассказываю ее теперь как анекдот. В 70-е годы Владимир Александрович Крючков, который работал с нами в Будапеште, а потом по предложению Андропова ушел вслед за ним из аппарата ЦК КПСС в КГБ, позвонил мне накануне его дня рождения и предложил подарить ту пулю Андропову. Он по-дружески попрекнул меня тем, что пуля попала не в мой кабинет, а в кабинет посла — «ему и должна принадлежать». И я, конечно, передал ту пулю как наш общий дар Юрию Владимировичу.
Под окном Андропова в дни путча стоял танк, его пушка была направлена на переулок Дохань, упиравшийся в улицу Байза. И, скорее всего, стреляли именно по танку. Теоретически она могла коснуться башни и отрикошетить на второй этаж, где находился кабинет посла. Потому что у этой пули был стесан «нос». Так что стреляли не специально по кабинету и могли вообще не знать, что там находится Юрий Андропов.
На танке по делам
Юрий Владимирович иногда поручал мне возить документы. Я помню два курьезных случая. Однажды я ездил к Кадару, который еще был не первым лицом, а одним из членов Политбюро. Я приехал, лично передал пакет от Андропова и уехал. А позже я прибыл уже с заявлением Правительства СССР, это было, по-моему, 30 октября 1956 года. Андропов дал команду, чтобы я поехал то ли на танке, то ли на бронетранспортере. Я не раз в них ездил, но приспособился не сразу. Первый раз в танк, помню, с трудом влез, чуть не застрял. Потому что бойцы уже приспособились, а новичкам приходится непросто. Мне Константин Федорович Катушев, а он родом из Горького и на автомобильном заводе ГАЗ успел поработать до того, как стал секретарем ЦК в Москве, рассказывал, что именно во время венгерских событий они получили команду броневики накрывать сверху крышкой. Потому что в Будапеште наши противники кидали гранаты, стараясь попасть внутрь броневика. А там несколько человек сидят, наших бойцов… Поэтому решено было впредь закрывать сверху броневики.
А второй раз Андропов отправил меня к главе правительства Имре Надю. У нас к тому моменту позиции уже были разные. Приезжаю, меня пропускают, поскольку мы заранее созвонились, договорились о моем визите. Прохожу в приемную Надя. Его секретарь говорит мне, что его нет. А я вижу в предбаннике на диване человека, точь-в-точь похожего на Имре Надя. Я предположил, что они двойника Надя где-то нашли. Говорю секретарю: как же нет, а это кто? В-общем, оставил в итоге документы и уехал в недоумении с ощущением, что в кабинете был либо премьер-министр Венгрии, либо его двойник.
Посольский портной и тайная операция
Как-то в посольство позвонил Шандор Ногради, он тогда возглавлял международный отдел Венгерской партии трудящихся. Он отличился и раньше — в 1919-м году, когда в Венгрии была революция, Ногради был одним из участников событий. В 1956-м он уже, конечно, был в возрасте. В посольстве было заведено так: когда случались важные звонки, мы соединяли с послом. Я попросил Шандора Ногради перезвонить через несколько минут, он сказал, что перезвонит. Я бегу к Андропову, докладываю, что сейчас ему перезвонит Ногради. По итогам разговора Юрий Владимирович отправил меня на встречу с ним.
Я помню, взял шофера нашего, у нас их было два — венгры, которые лояльно относились к нашему посольству. Мы подъехали к Большому театру (встреча была назначена прямо у него), шофера оставил у машины… И вдруг меня осенила мысль: елки-палки, здесь же рядом, буквально в этом переулке, работал портной, который нас обшивал. И хотя мне совершенно не был нужен новый костюм, я подумал, это прекрасное алиби. Мы, представители советского посольства, были у портного обычной клиентурой, регулярно пользовалось его услугами. Думаю, вот и скажу, что к нему ездил, если меня кто-то остановит. Зашел к портному, говорю, что хочу пошить то-то и то-то. А он настолько занят, что не готов принять новый заказ. И, конечно, не хотел связываться с советскими в этой ситуации… Но мне больше ничего и не нужно было от него, я вышел и на улице встретился с Шандором Ногради.
Шандор перечислил семь фамилий, в том числе членов Политбюро, которые были возмущены тем, что происходит при Имре Наде, при его премьерстве. И что все они готовы выехать из столицы, эвакуироваться, только не знают, как это сделать и куда уехать. И я назвал Ногради какой-то переулок, совсем недалеко от Министерства обороны Венгрии — я об этом забыл в тот момент! — во столько-то пусть подходят, там будет грузовик… Я знал, что грузовики периодически вывозили разный товар из нашего Военторга: матрасы, одеяла и так далее. Я доложил обо всем Андропову. Юрий Владимирович мне говорит: «Категорически, ни в коем случае больше не вылезай никуда…» И как будто отменил все мои приготовления. Единственное, ему очень понравилась моя хитрость с портным. Андропов похвалил меня за это, но отлучил от всей операции.
В итоге, видимо через военного атташе, дали команду, чтобы к Военторгу подали такой грузовик. На нем сзади были металлические ступеньки, по ним удобно забираться в кузов. Позже выяснилось, что на этом грузовике вместе с семью нашими союзниками ехал мой друг, корреспондент «Правды» Миша Одинец. Он практически случайно попал в ту компанию и эвакуировался с венгерскими руководителями. Так выяснилось, что Андропов не отверг мою схему, но меня отстранил, чтобы я не высовывался. А эти семь человек (Иштван Доби, Шандор Ронаи, Дьёрдь Марошан, Антал Апро, Карой Кишш и другие) потом играли довольно крупные роли в правительстве Кадара. Они сами потом по каким-то каналам, скорее всего, благодаря нашим разведчикам, выбрались. Но сначала они оказались у нас в Ужгороде, в безопасности, и только через несколько дней въехали обратно в Венгрию.
После путча
События 1956 года негативно повлияли на здоровье жены Андропова Татьяны Филипповны. В декабре, когда было преодолено сопротивление тех сил, которые оставались в городе, Антропов вроде бы держался, но его жена впала в тяжелое состояние под влиянием всех событий. Мне доводилось читать, что она якобы видела трупы повешенных, но это полная чушь. В переулке, куда выходили окна особняка Андропова, не было ни одного случая повешения. Так что это, скорее всего, сочинил кто-то из журналистов. Но то, что жена Юрия Владимировича оказалась очень больной, это факт. А потом тяжело заболел и сам Андропов. Я точно не берусь утверждать, что речь идет об инфаркте, но было ясно, что его нужно немедленно эвакуировать в Москву. Я помню, что обсуждались варианты с самолетами, но в итоге он уехал поездом.
Когда я приезжал в Москву в отпуск, мы случайно встретились с Андроповым в Кунцеве, в раздевалке Центральной клинической больницы. Мы кратко поприветствовали друг друга и немного пообщались. Юрий Владимирович уже был на ногах, поправлялся.
А в Будапешт приехал новый посол, Евгений Иванович Громов. Он был очень расположен по отношению ко мне, даже не знаю, почему. Но во всяком случае, когда в марте 1957 года венгерская партийно-правительственная делегация во главе с Кадаром отправилась в Москву и на Урал, в Свердловск, Громов включил меня в список сопровождающих лиц.
Штрихи к портрету Андропова
Юрий Владимирович очень много работал, много писал сам. Он был крайне требовательным к себе. Среди послов чаще встречаются такие, что по любому вопросу дают команды подчиненным: напиши о том, об этом, и так далее. А Андропов брал ручку и строчил сам. Поэтому его телеграммы в Москву — это были его телеграммы в прямом смысле этого слова.
Юрий Владимирович был очень строг, ценил свое время. Иногда я заходил к нему, когда он что-то писал, докладывал и по наивности не торопился уходить. Тогда Андропов был вынужден вежливо намекнуть: «Ну, хорошо, все, давайте так…» И я обретал возможность уйти. А он продолжал писать.
Андропов был очень общителен, участвовал в наших посольских вечерах, у него был прекрасный голос, он любил петь народную песню «Дубинушка» и популярную в те годы «Чилиту». Я вспоминаю его реакцию на карикатуру в стенгазете и мое шутливое четверостишие про нашего завхоза в посольстве. Андропов подошел к этой доске, прочитал и сказал: «Правильно!» Но завхоза не покарал.
Помню, еще до восстания к нам в посольство на какой-то прием приезжал премьер-министр Венгрии Имре Надь. Предполагаю, что это было в 1955 году. Андропов и Имре Надь сидели за одним столом. А мы, молодые ребята, тоже находились в представительском зале, что называется, «на подхвате». Следили за порядком, могли водки налить, что-то подать и так далее. Андропов и Надь сидели в моем поле зрения. И вдруг Андропов посмотрел на меня и пальцем щелкнул по бутылке. Я не мог догадаться, что он хочет — бутылка была еще практически полная. Позднее выяснилось, что он просто хотел подарить Надю бутылку такого вина, а я не понял смысл его жеста.
Позже, когда мы оба работали в Москве, встречались нечасто. Когда он возглавлял КГБ, я к нему уже не ездил. А до этого, пока он руководил отделом ЦК КПСС по социалистическим странам, я к нему приходил — бывал раза четыре, консультировался по разным вопросам. Будучи в Венгрии, я занимался Югославией и поэтому думал, что, поскольку кроме меня вряд ли кто-то так же хорошо владеет этим вопросом, не написать ли мне диссертацию о роли Югославии в подготовке венгерских событий 1956 года. Я пришел к Андропову за советом. Но Юрий Владимирович сказал: «Зачем? Не надо, не стоит это делать». Это было в 1958 году.
Юрий Владимирович был чрезвычайно скромным человеком. Вспоминая об Андропове, многим приходят на ум реформы и так называемые перегибы, когда на улицах ловили тунеядцев. Я не совсем уверен, что такие инициативы шли от него лично. К этому мог быть причастен Гришин, тогдашний руководитель Московской партийной организации. Андропов в моих глазах был чересчур чистый для этого.
Когда Андропов стал генеральным секретарем, мы с ним уже не общались. Как-то после одного из мероприятий я был очень близок к тому, чтобы подойти к нему, поприветствовать. Андропов вместе с кем-то из членов Политбюро выходил из зала. Но я так и не решился подойти, не хотелось навязываться. Кстати, охраны как таковой у Андропова я тогда не заметил. Может быть, когда он стал председателем КГБ СССР, то пользовался охраной.
Я не заметил, в какой момент Юрий Владимирович стал как-то особенно болезненно выглядеть. Насколько я знаю, в сентябре 1983 года он уже лег в больницу. Всего 15 месяцев он был генсеком, из них чуть ли не полгода лежал в ЦКБ. Фактически, он ничего не успел.
Я сожалею, а порой даже злюсь на то, как много говорится об Андропове дурного. Он, конечно, был творческой личностью. Понимал, что наши советские порядки надо менять, корректировать. То есть у него не было какой-то симпатии к капитализму, например. Проводником капиталистических интересов он никогда не был, хотя кто-то пытался ему это приписывать. Юрию Владимировичу это не было свойственно.
Чем он заметно отличался от других наших видных людей, так это своим бескорыстием. Я в свое время удивлялся, что он терпимо относился к тому, как поднимается по карьерной лестнице его сын Игорь. Это было не в его характере. Игорь был дипломатом, послом в Греции (кстати, я принимал Игоря Андропова в комсомол в Будапеште, будучи секретарем комсомольской организации)… К сожалению, еще при жизни отца он начал «поддавать». Не то чтобы очень крепко, но отчасти поэтому позже он «сломался». Игорь написал об отце очерк, в последние годы мы с ним неоднократно общались по телефону и даже договаривались встретиться. Но не сложилось…
Беседовал Дмитрий Волин
На обложке: В.Н. Казимиров, 1 ноября 2022 г. © Фото: Д. Волин, Кремлевский холм
© 2018 — 2026, Кремлевский холм. Страницы истории. Все права защищены.
🔔 Подписывайтесь на нас t.me/kremlinhill
